Диалоги о ксенофилии [СИ] - Мария Ровная

Топот был таким тихим, что Анна услышала его в последний момент. Едва успела отступить на обочину – они уже неслись мимо широкой мягкой иноходью: тёмно-серые призраки верхом на рослых поджарых мышастых лошадях с широкими, как у лося, копытами. На спине каждого серого плаща белела вышитая окружность с трёхконечным «Y»-образным крестом внутри. Эрмедориты… Будто накаркал кто-то.

Всадник, ехавший впереди, внезапно повернул коня. Остальные тотчас перестроились – без звука, быстро и синхронно, как стайка анчоусов. И остановились, заключив женщину в правильный полукруг.

Анна, кусая губы от досады, опустилась на колени, приникла к заснеженной земле в низком, по всем правилам, поклоне. Она не ждала ничего хорошего от этих скромняг. У каждого из которых на спине под плащом меч в ножнах, могущих служить трубкой для дыхания под водой, а чуть пониже – харот, штука вроде бумеранга с заточенными краями, в рукавах куртки – иглы, за пазухой – эстры с острыми, как бритва, лучами, в складках плаща – крючья на длинных цепях и крэйсы, напоминающие боло, за голенищами мягких сапог – ножи и духовые трубки для стрельбы шипами, и что-то ещё, чего Анна толком не знала. «Бойся мытаря утром, сеньора – днём, священника – вечером, разбойника – ночью, эpмедоpита – всегда», как бы ни был хорош их Рыжий магистр…

Анна выпрямилась и встретилась с ним взглядом.

Они так долго шли друг к другу – он двадцать восемь земных лет, она – сто двенадцать, – и теперь молча разглядывали друг друга, свой обретённый смысл – ещё не зная, только предчувствуя, что смысл, наконец, обретён.

Предводитель монашеской банды был самым тщедушным и хрупким среди своих собратьев. Тонкое, хмурое, бледное лицо. Широко расставленные большие глаза в тёмных крыльях ресниц, пристальные до наглости. Тонкие надломленные брови. Твёрдая линия сжатых губ напоминает усмешку. Прямые волосы цвета шайтанского переливта или гречишного мёда пушистой копной падают на откинутый капюшон плаща.

Он тоже умел держать паузу. Но в конце концов заговорил – очень низким и очень тихим, срывающимся в хрип голосом:

– Вы нуждаетесь в помощи, тина16?

Не нужна ей ничья помощь – он не сомневался в этом. Юная женщина лет тридцати пяти17, по виду – жена старейшины цеха, или медика, или юриста, – в лесу, на рассвете, одна. И не крадётся, как знахарка, не дрожит на обочине, как похищенная и брошенная дурёха. Её шаг был неслышным, стремительным и плавным, маленькие сапожки мерно мелькали под подолом плаща. Женщины так не ходят: дамы семенят, горожанки переваливаются или вихляют бёдрами, крестьянки топочут… Он захотел увидеть её лицо – и вот оно поднято к нему, треугольное, нежное, прекрасное до судороги в горле. Спокойно-бесстрашный взгляд нефритовых глаз, длинных и раскосых, как у чанджийки. Надменные тонкие брови. Едва заметная улыбка в уголках гордых чувственных губ.

Женщина смиренно опустила длинные ресницы.

– Благодарю Вас, святой отец.

Она говорила с лёгким брайанским акцентом. В её низком, чуть сдавленном голосе не было и тени смирения.

– Вы идёте в Эстуэро? – спросил он по-брайански.

Анна улыбнулась, оценив его наблюдательность и такт, и тоже перешла на более привычный ей брайанский.

– Да, святой отец.

– Одна? От самого Брайланта?

– Нет, святой отец. Я ехала с мужем и слугой. Но третьего дня на постоялом дворе на нас напали грабители. Мой супруг погиб в схватке, слуга исчез – должно быть, в сговоре с негодяями. Мне же удалось спастись, и я иду в Эстуэро пешком, уповая на защиту Господа, – не моргнув глазом, изложила Анна.

– Есть ли в Эстуэро, кроме Господа, кто-нибудь ещё, могущий стать Вам защитой?

– Да, святой отец. В Эстуэро живут мои родственники; к ним мы и ехали на Клеро Дуодиес18.

Он опустил глаза, раздумывая. Веки у него были тонкие, как у ребёнка, полупрозрачные, с голубыми жилками. Странно: от чего у него такой тяжкий, душу вытягивающий взгляд? Ну, чего тебе ещё? Уезжай ты уже, ради Бога!…

Великий магистр убрал ногу из стремени, перегнулся с седла и протянул Анне руку, белую, изящную и крепкую, как алмаз.

«Кто-то из нас съехал с ума», – решила Анна, усевшись перед ним на низкую мягкую луку и держась за его прямое плечо.

Её вдруг повело. Вероятно, сказались последние 20 часов в непрерывных рейдах и убаюкивающая лошадиная иноходь. Магистр, заметив, что женщине мешает висящее у него на груди, на тяжёлой золотой цепи золотое колесо с царапучими бриллиантами, передвинул его за спину, под плащ. Анна откинула капюшон, привалилась щекой к мосластому плечу монаха, ухватилась за его куртку и проспала до самого Эстуэро, чувствуя, как под её пальцами, комкающими грубую ткань куртки, вздрагивает сердце теллурийца и как его волосы, пахнущие ивой, скользят по её лицу.

Кавалькада подоспела к городским воротам к самому их открытию и первой въехала в Эстуэро, провожаемая взглядами стражи. Анна, проворковав что-то о вечной благодарности, соскользнула с седла и, пока монахи платили пошлину, торопливо свернула в ближайший переулок: вдруг этому угрюмому тощему гению вздумается доставить её непосредственно к дому родственников.

– Куда спешишь, малышка?

Рослый лейтенант королевской гвардии облапил её за талию.

– К мужу, – буркнула Анна. Положительно, ей с самого начала не везло в этом идиотском вояже!

– Прогуляв ночь с дюжиной эрмедоритов? – расхохотался гвардеец. – Тебе есть, что порассказать ему, а? А что, моя прелесть, верно ли, что у Рыжего магистра на правой ноге копыто?

Анна, богобоязненно охнув, очертила ладонью круг перед лбом.

– Какая лапка! Так и съел бы её, – гвардеец поволок женщину в подворотню. – У рыцарей Пречистой Девы отменный вкус! А может, у тебя в лесу были и другие дела? Искать под снегом клубни дур-зелья? Или собирать лунный свет с могил самоубийц?

Он рванул её к себе, хотя Анна и не пыталась высвободиться. Она ещё раз обмахнулась знаком колеса.

– Не бойся, я пошутил, – добродушно сказал офицер, прижав её к стене и щекоча ей шею усами. – Муженёк твой давно спит, я возьму с тебя пошлину вместо него.

– Да, – Анна сжала ладонями его виски, приблизила лицо вплотную к его пышущему здоровьем ясноглазому лицу. – Дай-ка, дружок, я тебя поцелую…

Она подхватила его под мышки, с трудом – гвардеец был тяжеленек – уложила отсыпаться под стену, оправила юбки, застегнула плащ и вышла из-под арки дома на улицу.

_ _ _

После завершения официальной части вечернего приёма молодой король Ареньолы Сантио II подошёл к единственному из гостей, равному государям, а потому не преклонившему колено при его появлении. Подошёл, милостиво улыбаясь и протягивая руки в приветственном жесте:

– Счастлив видеть Вас, возлюбленный брат мой.

Они были почти ровесниками – Великий магистр всего на два года старше короля. И хотя обликом разительно различались – тем жаднее толпа придворных вглядывалась в эту пару, ища сходство в чертах графа Альтренского и короля – типичного гуманоида Земли Брандуса, высокого, костистого, сизоволосого и черноглазого, больше похожего на отца, Алонзо VIII, чем на маленькую рыжую чинеаддимку-мать.

Но Сантио II презирал сплетни о коронованных особах.

– Вы не часто радуете нас своим обществом, святой отец.

– Я стараюсь радовать Вас своими делами, сир, – с лёгким поклоном ответил Ванор.

– Деятельность Ордена неоценима. Эрмедориты – щит Ареньолы и всего айюншианского мира. Не угодно ли партию в пелидо?

– Сан запрещает мне предаваться развлечениям, сир.

– Но тем не менее, надеюсь, Вы примете участие в Большой новогодней охоте?

– Вторично вынужден ответить отказом, сир. Рыцари Духа берут в руки оружие только для защиты святой веры.

– Поистине, Вы – воплощение всех добродетелей, перечисленных святым Витандом в «Книге воинов Аннаис», – засмеялся король. – Мне льстит родство с человеком, увенчавшим себя столь благородной славой. Ведь мы в родстве, не так ли, святой отец?

– Да, сир. И Ваноры, и Уэрфалисы ведут свой род от Гаронхо Великого.

– Я рад, что Вы это помните. Мы с Вами связаны незримыми, но прочными узами, как и все наши предки. Недаром сир Алонзо VIII, да пребудет его душа в вечном блаженстве у престола Господня, поручил именно Маргрину Ванору Альтренскому во главе брачного посольства привезти из Чинеаддима мою августейшую мать, королеву Лауру, – сказал король в пику всем, кто, насторожив уши, прислушивался к их негромкой беседе. – И Ваш отец с честью исполнил эту почётную миссию.

– Сколь бы ни были велики заблуждения моего отца, верность государю он сохранил до конца своих дней и оставил мне как драгоценнейшее наследство, кое я стремлюсь приумножить по мере моих сил и способностей, – ответил Ванор с видом, таким наивным и безмятежным, словно никакие слухи не связывали имя его отца с именем королевы Лауры и словно не на его гербе был начертан девиз «Бэрум бэранор дий суо Ванор» 19.